Женский Спорт

Личности
13.09.2012 Елена Футболова 193

Владимир Осокин: «Велогонку мира в 77-м мог выиграть я, а не Пиккус»

Женский Спорт в Санкт-Петербурге
В самый канун нового, 1986 года внезапно исчез знаменитый советский велогонщик, олимпийский чемпион Владимир Осокин. Исчез в «никуда».

Тишина по поводу судьбы Осокина была полной и единодушной. Лишь немногим посвященным было известно, что популярный спортсмен арестован. Прошло 13 лет. Все это время Осокин, ныне преуспевающий житель Петербурга, находящийся в расцвете сил (сейчас бывшему спортсмену — 45, но он по-прежнему в хорошей форме), никому не рассказывал о злоключениях, выпавших на его долю.

Велогонку мира в 77-м мог выиграть я, а не Пиккус

Ни о каком велосипедном спорте я и не помышлял, — начал Осокин, — Занимался плаванием, говорили, что подавал надежды. Но однажды в мою судьбу вмешался случай. Проходя мимо велотрека, решил заглянуть внутрь — из чистого любопытства. Что во мне в тот момент углядел известный ныне тренер Александр Кузнецов, до сих пор не понимаю. Впрочем, тогда Кузнецова, которому не было и 30, называли просто Сашей. «Прокатись-ка кружочек!- — предложил он. Я «прокатился-. «А теперь давай ускоримся!» Выполнил и эту просьбу. И, видимо, выполнил хорошо. Во всяком случае, Кузнецов принялся уговаривать меня, 17-летнего, ехать с его командой на сбор в Душанбе.

Я согласился, и вскоре на плавании — достаточно неожиданно — был окончательно поставлен крест. Во время тренировки на трассу с горы свалился здоровенный камень, и я на спуске, на скорости около ста километров в час, «воткнулся» прямо в него. Два месяца провалялся в госпитале с пробитой головой и сломанной ключицей. Чем Кузнецов и воспользовался. Сказал: «Ну какой из тебя теперь, с такими-то травмами, пловец? Выбора нет: переходи к нам».

Позже выбор все-таки появился, когда я начал побеждать и на треке, и на шоссе. Тренеры, естественно, тянули каждый в свою специализацию. Но я с детских лет отличался упрямством, попробовал совмещать оба вида — и получалось неплохо, хотя иногда не обходилось без срывов. Ведь если с шоссе на трек переключиться в принципе несложно (адаптационный период займет неделю-две), то обратный процесс связан с куда большими проблемами. Но я не сдавался. И заметьте: хотя всегда предпочитат шоссейные гонки, олимпийским чемпионом стал именно на треке. При том, что две командные победы на велогонках Мира мне также очень дороги.

В 1977 году вы, выиграв вместе с командой, заняли еще и второе место в личном зачете.
По итогам той гонки у меня был шанс оказаться даже первым. Дело давнее, теперь можно и рассказать. На одном из последних этапов чех Шкода, кубинский гонщик (фамилии уже не помню) и я втроем уехали в отрыв. Ушли от группы на две с лишним минуты. В общем зачете я в тот момент был вторым — позади Ааво Пиккууса — и проигрывал ему меньше минуты. Сохрани мы тогда отрыв, и я бы становился первым, при том что до финиша уже рукой было подать. Но согласно законам гонки на ее второй половине «раздевать» гонщика-лидера из твоей же команды не принято. И я бросил работать на трассе. Шкода с кубинцем тоже скисли, и отрыв на финише уменьшился вдвое. Пиккуус в итоге опередил меня то ли на пять, то ли на десять секунд.
В Москве повторил свою же монреальскую ошибку
Это — на шоссе, но ведь вы были близки к большим личным победам и на треке.

И дважды «пролетел» мимо золотой олимпийской медали в индивидуальной гонке преследования — в Монреале и в Москве. Кстати, перед поездкой на Игры-76 случился казус. Весь цивилизованный мир в спешном порядке переодевают в новые, облегающие корпус костюмы. Наши же спортивные руководители спешить не любили. И как-то на одном из заседаний в спорткомитете, куда была приглашена наша команда, я поинтересовался у одного высокого спортивного чина: «Что же вы нам новые майки-то не закупили?» И знаете, что он мне ответил: «Ну зачем тебе эта майка. Володя?! Да если потребуется, я тебе свой пиджак отдам!»

Ладно, выхожу в Монреале в полуфинал с абсолютно лучшим временем. Четвертый результат показывает немец, мой будущий соперник. Смотрелись мы с ним на старте, как день и ночь. Он — в новой форме, весь застегнутый и затянутый, и я — в нелепой майке, да еще с длинными патлами (в Союзе тогда борьба с битломанией была в самом разгаре, но я принципиально стричься не хотел). Перед последним кругом я соперника уверенно обыгрывал. Настолько уверенно, что решил поберечь силы для финала. Ну и поберег. Полколеса проиграл…

Поразительно, но четыре года спустя, уже в Москве, и опять в гонке преследования, со мной случилась такая же история. Опять, совершенно не напрягаясь, вышел в полуфинал. Только там меня ждал не немец, а швейцарец. Это был Роберт Дилл-Бунди. Тот самый, который потом трек целовал. «Уж этого-то приложу». — подумал я перед заездом. Опять всю дорогу лидировал — и проиграл на последних метрах. Хорошо еще, что олимпийским чемпионом в Москве я все же стал — в командной гонке. Классная у нас была четверка — Манаков, Мовчан, Петраков и я.

В тбилисском изоляторе познакомился с министрами

Два последующих сезона продолжаю оставаться в элитной обойме. А затем начали твориться странные вещи. В 82-м на чемпионате Союза занял в индивидуальной гонке второе место вслед за Красновым и по правилам отбора должен был ехать на чемпионат мира. Но — «отцепили», причем даже не объясняя причин. Стучать кулаком по столу, добиваясь справедливости, я никогда не любил. Не взяли — и черт с вами. Но ситуация повторилась — раз. другой, третий. И вот тогда я начал всерьез задумываться о возможном отъезде из Союза. Признаюсь, мечтал пожить какое-то время за рубежом и еще «погоняться» — лет эдак до сорока. Пустил в ход давние знакомства. И довольно быстро мне подобрали невесту из Австрии. Только ни в какую заграницу меня, разумеется, не выпустили, хотя я трижды подавал заявления с просьбой о выезде. «Влюбился, мол. безумно — отпустите!» Совершенно не понимал того, что с системой шутить опасно. И тут над моей головой начали сгущаться тучи.

…Это случилось в 85-м, перед самым Новым годом. Один человек, считавшийся моим хорошим знакомым, задолжал мне определенную сумму, а в канун срока позвонил и сказал, что отдаст долг не деньгами, а таблетками, которые у меня в тот же день должен приобрести некий человек — уже его приятель. Ситуация, конечно, была странная, но я «купился». Это был ноксерон. Уже потом мне сказали. что следствие располагало двумя совершенно разными заключениями экспертов: в одном утверждалось, что ноксерон — это наркотик, в другом — что это обыкновенное снотворное. Но второе заключение, естественно, выкинули.

Я спокойно положил пакет в машину и поехал — как оказалось, навстречу несчастью. В самом центре, на углу Невского и Фонтанки, меня остановили. Понятые были уже наготове. Достали из машины пакетик. «Ваш?» Я, интуитивно чувствуя недоброе, попытался выкрутиться: «Нет, пассажира по пути взял — скорее всего, он на сиденье и забыл». Какое там! Тут же возник гаишник, который, оказывается, ехал вплотную за моей машиной аж из самого Купчина (район Санкт-Петербурга) и отлично видел, что я никого по пути в машину не сажал.

В общем — спектакль. Мне даже один пристыженный «опер» тихонько шепнул: «Только ни в чем не признавайся!» И первые десять дней я на допросах вообще молчал. А потом ко мне в камеру перевели двух «подсадных уток». День и ночь они втолковывали, что признаться в несуществующих грехах будет гораздо выгоднее. Ну и «раскололся» я в конце концов. Подписал, что велели. Мне обещали, что после признания сразу выпустят на свободу. А в итоге дали шесть лет.

Поначалу попал в колонию поселка Металлострой, что недалеко от Питера. Поставили к шлифовальному станку. Тот день я на всю жизнь запомню. Минут десять все шло нормально. И тут вдруг барабан, который крутит шлифовальную шкурку, сорвавшись, на бешеной скорости взлетел вверх. Вся «братва» ринулась врассыпную и залегла под станки, как будто я гранату метнул. Но обошлось, слава Богу. В Металлострое пробыл недолго, всего три недели. Мое «дело» подключили к другому, корни которого уходили в Тбилиси, и меня решили перебросить в Грузию. В самолет поднялся последним, с двумя сопровождающими, в наручниках. Представьте, как на меня смотрели пассажиры! Словно сквозь строй прошел. А в полете разговорился со своими конвоирами, они меня даже лимонадом угостили.

Две недели провел в тбилисском изоляторе. Это были потрясающие дни! В начале я оказался в камере, рассчитанной на двоих, вместе с министром финансов Грузии, затем моим соседом оказался министр нефтяной промышленности. Один день провел в компании с Хабиишвили. Он одно время был секретарем ЦК компартии Грузии, а затем попал в тюрьму. Хабиишвили мне даже показывал, стоя на нарах, как принимал парады. Кстати, недавно я узнал из теленовостей, что его застрелили… Но все это общение с высокопоставленными чиновниками внезапно закончилось — меня перевели в колонию в Рустави.

В Рустави встретил Мишу Коркия

К своему крайнему удивлению, в одном из заключенных узнал Мишу Коркия — знаменитого баскетболиста, олимпийского чемпиона. Он возглавлял в колонии спортивный «клан» и взял меня под свою опеку. Условия оказались вполне пристойными. Более того, даже довелось в декабре виноград с помидорами есть. Можно сказать, на курорте пребывал, а не в тюрьме. Но все равно не забываешь, где находишься. Знаете, еще в изоляторе я провел целый месяц в одиночке. Тишина абсолютная! На входной двери даже форточка с глазком для контролера обита резиной. Чтобы не сойти с ума от неимоверного напряжения и одиночества, пришлось выдумать себе воображаемого собеседника.

Каждое утро я с ним здоровался, советовался, спорил. Но это были еще цветочки. Уже после Рустави меня на целых десять дней сунули в «отстойник». Это подвальное помещение со стенами многометровой толщины, крохотное окошечко забрано несколькими решетками и уходит круто вверх, практически не давая света. Нары сварены из арматуры, причем зазор прутьев составляет сантиметров десять, а матраса не полагается, поэтому спать попросту невозможно. Лишь изредка впадаешь в полузабытье. Контингент там всегда очень живописный — люди, не видевшие воли по 30 — 40 лет. Помню, как один дедушка все просил рассказать ему про трамвай. Людей с первой судимостью обычно туда не сажают Но мне, видимо, решили продемонстрировать все «прелести» тюремной жизни.

Из Тбилиси в Тулу везли целый месяц

Заключительные испытания, как оказалось, ждали меня на этапе. Из Тбилиси в Тулу, через Ростов и Калугу, нас везли целый месяц! Поезд ехал часок-другой и вставал затем на сутки где-нибудь в тупике. Обычный такой поезд, только решетки на окнах и в дверном проеме. А в стандартном купе — семнадцать человек. Восемь человек, помню, внизу, еще семеро — на вторых полках. Мне же удалось забраться на самый верх. Так я с третьей полки несколько дней и не слезал. Ничего не пил, питому что в туалет подолгу не водили. Наконец закончилось и это испытание, оказавшееся последним.

Еще в Тбилиси ко мне в камеру заглянул заместитель Рекункова, генерального прокурора Союза. «Как дела?» — спросил. «Нормально». Что я еще мог ему ответить? «Tы зла не держи, напиши прошение о помиловании. И упомяни, что никаких противоправных действий в отношении СССР не совершал и совершать не будешь». Когда поезд в конце концов добрался до Тулы, меня неожиданно вызвал начальник колонии и сообщил об освобождении. На дворе был декабрь 87-го. В конечном счете я провел за решеткой два полных года. Мне дали десять рублей на дорогу и на прощание обрили наголо.

Загранпаспорт — за один день

Вернулся в Питер и вновь начал тренироваться. Но в велоспорт мне, конечно, дорога была уже заказана, хотя уже тогда в моем распоряжении были лучшие велосипеды author спб. Увлекся триатлоном и вновь вышел на серьезный уровень. Кстати, со своей нынешней супругой я познакомился во время тренировки — в бассейне.

Кто-то поспешил порвать все связи с «наркоторговцем» Осокиным. Но были и другие — напротив, протянувшие руку. Кстати, вот вам забавный эпизод. Через несколько месяцев после освобождения я попытался начать оформление документов на загранпаспорт. Но в ОВИРе на меня посмотрели как на умалишенного. «Да ты что, приятель?! Только что по 224-й «наркотической» статье отсидел — и уже за границу хочешь? Может, в Колумбию рвешься — международные связи налаживать?!» Тогда я вспомнил, как подписывал бумагу насчет того, что не буду предпринимать никаких «противоправных действий», и позвонил по знакомому телефону. После этого мне в ОВИРе уже совершенно другим тоном предложили подождать. Вскоре выходит дама: «Осокин, вот ваши документы». Было чему удивиться — загранпаспорт сделали за один день!

Несколько месяцев работал тренером по велоспорту во Франции. Но коллеги на русского олимпийского чемпиона, приехавшего отнимать у них кусок хлеба, смотрели косо. К тому же в парижском метро однажды ограбили. Сначала я заметил двух негров, которые меня «пасли», а затем почувствовал, как ко мне залезли в карман. Хотел было кинуться на грабителей, но вдруг пришла мысль: «Володя, тебе только еще не хватало во французскую кутузку угодить!». Наскреб остатки денег и рванул домой, в Россию. В активный спорт больше не возвращался, одно время увлекся бизнесом. Возил в Питер спирт «Роял», шоколад. Но сейчас бизнесменом меня назвать уже нельзя. Занимаюсь попечительством, консультирую, ко мне относятся с уважением. Надеюсь, не только за былые спортивные заслуги, но и за деловые качества. Живу спокойно. И к своему бурному прошлому отношусь философски. Что было — то было. Значит, так мне было предопределено судьбой.

Top