Женский Спорт

Личности
07.06.2013 Елена Тарасова 82

Слава Игумнова была велика еще в довоенную пору

…Тренеры кричат во время игры. Это бесполезно, но они кричат. Большинство. Неистовствовал Тарасов. Буквально клокочет Малофееа. Иванов на скамье у бровки неудержим почти так же, как был неудержим на поле. Даже во всем взвешенный, казалось бы, Лобановский в последнее время, судя по артикуляционному аппарату, мучает голосовые связки. Но все-таки они довольно далеко от своих ребят, и те не все слышат, даже если захотят. Другое дело было на Ширяевом поле в Сокольниках, когда мы играли. Мы — это юноши «Спартака» футбольного.

За нашими воротами маячила где-то около углового флага массивная, оперевшаяся на клюку фигура главного начальника всех спартаковских юнцов в окружении нескольких особо приближенных завсегдатаев. Это был дядя Володя, Владимир Александрович Степанов, легендарный Болгар. Поближе к середине располагался на противоположной стороне Борис Соколов. Чуть позже к ним присоединился молодой Васильев.

Все кричали. Мы их побаивались, уважали и любили. Они были тренеры и одновременно болельщики. Это было у них в крови. Люди умные, опытные, даже умудренные плаванием по беспокойному морю житейскому и прокаленные нешуточными спортивными страстями, они все же безотчетно отдавались первозданному чувству и весьма громкими, лишенными приятности голосами оглушали Ширяево поле необходимыми, казалось им, сентенциями, глубинный смысл которых ускользал порой от непосвященных. «Хавы, крестите поле! Защитники поплотнее! Москва, не надо этого, не надо! Гоша, давно в балеринах?! Хватит таскать!» и т. д.

Присутствовал на играх и Александр Иванович Игумнов. Высокий (нам казался просто фитилем), представительный, почему-то запомнился в длинном черном пальто или плаще. Он не кричал. Но лучше бы он выговорился около поля. Но нет, зайдет в перерыве в раздевалку, спросит у незаметно пристроившегося в углу знаменитого ветерана Петра Ефимовича Исакова: «Правда, орлы наши не подведут?», а потом обратит к нам лицо с крупными чертами, большим носом и скажет несколько слов, не спеша, как будто добродушно, вроде этого: «Леша, ты сегодня прям на «пять» сыграл. Только с обратным знаком». Или: «Как хороши, как свежи были розы, которых вам, друзья, не поднесут». Он всегда знал, кому какую колкость адресовать, чтобы обострить самолюбие, может, даже задеть ретивое, как говаривали в старину. Но никогда не был груб, никогда не обижал. Непримирим был только к трусам. «Ты эту маечку с белой попосой отложи. Не для тебя она, не по плечу», — так, случалось, выносил он приговор, если замечал за кем-нибудь не в первый раз боязнь летящего в лицо мяча или шайбы, демонстративное нежелание вести жесткую борьбу, когда необходимо.

Юмор у Игумнова знаменит. Вот и сейчас, когда сидели у него дома, близ метро «Преображенская», и Александр Иванович вспоминал, что в годы босоногого своего мальчишества он, чтобы погонять мяч на пустырях у Землянки («угол Чкалова и Ульяновской, знаете? Там 60 лет прожил»), умыкал у сестры туфли-лодочки, отрывал каблуки, что предрешало их дальнейшую горькую судьбу. На мой вопрос, как сестра реагировала на подобное варварство, тут же сокрушенно посетовал: «Очень волновалась».

Слава его была велика еще в довоенную пору. Один из ветеранов нашего журналистского цеха, фронтовик В. Пашинин, рассказывал как-то, что в первые дни войны в одном из подразделений, где готовились к отправке на позиции военные радисты, он, молодой солдат, затеял спор с одним сержантом лет 35: «Лучше наших спартаковцев никто не играет, что в хоккей, что в футбол!» «Есть, пожалуй, и получше», — отвечал сержант, командир отделения, где служил юный спорщик. «Может, есть хоккеист лучше нашего Игумнова?» — с вызовом вопросил паренек. «Конечно, есть», — спокойно возразил сержант. «Да вы хоть раз видели, как Игумнов нахлюпом бьет, как вообще играет?» — взвился солдатик. «Чего не видел, того не видел. Как-то не получалось у меня, чтобы играть и самому на себя любоваться», — последовал ответ Александра Ивановича.

Top