Женский Спорт

Баскетбол
29.07.2013 Елена Тарасова 79

Куда уходят чемпионы?

Вопрос с явно риторическим оттенком «куда уходят чемпионы?» всегда особенно интересовал меня применительно к баскетболистам. Гулливер в нашей повседневной жизни — явление, согласитесь, не совсем обычное. А свифтовский прототип, которому в тридцатилетнем примерно возрасте приходится адаптироваться к этой жизни, — необычное вдвойне. Правда, наше любопытство по отношению к ним не всегда выглядит совсем здоровым (в метро, как в аквариуме, себя чувствуешь, по словам Владимира Ткаченко) — они уходят, мы торопливо, в ожидании новых кумиров, захлопываем за ними дверь, а потом словно пытаемся подсмотреть в замочную скважину. Одно дело — жить им на площадке, среди своих, и другое — среди нас, подчас чужих. Не скажешь же, что счастливо сложилась жизнь у Анатолия Поливоды или Александра Сизоненко. Сколько пришлось им стучаться к милосердию!

В моем собеседнике два четырнадцать. Ему сорок два. В двадцать девять он получил свою последнюю, четвертую, золотую медаль в составе московских армейцев и оставил большой баскетбол. Как дальше сложилась судьба Николая Дьяченко?

— К концу карьеры я уже твердо знал, что буду тренером. Играя, все время чувствовал себя в долгу у баскетбола — мне постоянно выдавались авансы, которых я большей частью не мог оправдать. Вот и решил рассчитаться таким образом с игрой, которую полюбил всем сердцем. Правда, особого педагогического призвания в себе не замечал — на тренировках-то, даже на закате, куда как больше мной командовали, чем я кому-то что-то подсказывал. Но верил, что зажечь игрой своих будущих мальчишек смогу.

— Так сразу и начали тренировать?
— После ЦСКА поиграл еще немного в команде Группы советских войск в Германии и — к мальчишкам.

— На какую, простите, зарплату?
— Сто сорок. Начиналась новая жизнь. Особых сбережений за время выступлений я не скопил — нет, деньги-то зарабатывал достаточные, просто скопидомство не в моем оставшемся на всю жизнь кавказском характере — родом я ведь из Нальчика. С двумя детьми на такие деньги, что называется, не разбежишься, но я повторяю, заранее знал, на что иду.

— И даже альтернативы никакой не было?
— Я полтора десятка лет занимался только тем, что играл в баскетбол. Если и имел когда-то навыки рабочей профессии, то за это время они основательно утратились. А начинать с абсолютного нуля, когда тебе за тридцать, — занятие не из приятных. Утешало то, что единственная работа была и по-прежнему остается любимой.

— А когда вы начали профессионально заниматься баскетболом?
— Да в ЦСКА, по существу, и начал. Двадцати трех лет от роду. Я ведь мяч-то в руки впервые в запредельном для начинающего по современным меркам возрасте уже взял. Двадцать почти стукнуло. Это когда на завод после школы работать пошел, и энтузиаст один команду у нас цеховую создал. Поначалу я ничего не умел — ни отдать, ни принять мяч, ни открыться. А уж правила-то баскетбольные, мудреные из мудреных, и вовсе темным лесом казались. Утешало то, что остальные тоже примерно на моем уровне играли, разве что сантиметров на 15—20 пониже были. Последнее обстоятельство и позволило мне довольно быстро стать заводским лидером.

— И вас, конечно, заметили…
— 214 есть 214, даже если ты знаком только с азами игры. Сразу посыпались предложения из разных городов и республик. Мне по молодости лет любопытно было видеть такой ажиотаж вокруг собственной персоны, и я, посоветовавшись с мамой, решился на переезд. Выбрал Ереван, поближе к дому.

— И как вам показался армянский баскетбол?
— Мы с ним вполне устраивали друг друга. Трудолюбие во мне заложено, видимо, с детства, честолюбие при постоянных выкриках «Давай, Коля, давай!» тоже вроде бы проснулось, народ, как мне объясняли, ходил в основном на меня — чего бы не играть, как умею, да радоваться?!

— Материально тоже получше стало?
— Ну еще бы. Весь город в гости мог пригласить. Что и делал неоднократно. Партнеры, соперники, болельщики — мой дом был открыт для всех. В столовую, помню, придешь, весь персонал вокруг тебя сбежится: «Вай, Коля-джан, ты почему такой худой?! Тебе же играть, сильно играть надо, а потому и кушать много. Возьми, возьми еще шашлычка, поешь». Как их, скажите, было в ответ не пригласить?..

Мне еще не встречались злые люди большого роста. Они все добры, как дети. Они все время хотят что-то для тебя сделать и очень расстраиваются, когда не могут. Но многие ли и многое хотят сделать для них?.. Естественно, такой игрок не мог пройти мимо внимания баскетбольной столицы Кавказа. Если все кругом навыискивали себе по всему Союзу высокорослых центровых, то почему, скажите, их не должно быть в Тбилиси? Тем более, если человек играет, как говорится, под боком?

— Быть бы, по всему, мне в тбилисском «Динамо», но в те годы, после травмы Владимира Андреева, от которой он так и не смог оправиться, без центрового остался — страшно подумать — сам ЦСКА. Приказы в армии отдаются быстро, исполняются, по-моему, еще быстрее, и вот я уже доставлен в Москву. Играть-служить.

— А вольнолюбивая натура не воспротивилась такому методу «приглашения» в команду?
— Взбрыкнул было — не раз им за мной приезжать пришлось. Но предложение, в какой бы оно форме высказано ни было, стоило, если задуматься, рассматривать как самое лестное, да и стрижки на короткие волосы для круглого лица мне очень нравились. Я, без году неделю на площадке, и вдруг — ЦСКА. Если уж решился попробовать свои силы, то почему бы на самые вершины не замахнуться? Тем паче, что не я в ЦСКА напрашиваюсь — сами зовут.

— И при ближайшем знакомстве…
— …Понял, что в калашный ряд сунулся. Но и таким оказался нужен команде. Не было у Гомельского другого центрового, и, глянув задумчиво на мою слишком видимую при ближайшем рассмотрении баскетбольную неотесанность, Александр Яковлевич сказал со вздохом: «Ну, что же. Будем тебя учить». Некоторое время спустя в ЦСКА появился фигурист Саша Зайцев, тогда никому не известный ленинградец, намеченный Станиславом Жуком в партнеры для Ирины Родниной. Он говорил, что когда после первых тренировок у маэстро смотрел на себя в зеркало, то видел там лишь половину от себя. Точно так же могу охарактеризовать и свое состояние.

— Полезное наблюдение для будущего тренера…
— Да, тогда я и почувствовал, что мне векселя на оплату в будущем выдаются. Сколько со мной возились — и Гомельский, и ребята! На первых порах, правда, кое-кому из них показалось, что я от нерадивости не всегда их на пло- щадке понять могу. Им со своими ДЮСШ и СДЮШОР не хватало воображения представить, как можно без начального образования сразу в высшую школу соваться. Но увидев, что я стараюсь, хоть и не всегда получается, бросились помогать.

— И допомогались до сборной?
— Ну, мои эпизодические в главной команде страны появления я все же больше как авансы рассматривал, хотя на моем счету и один чемпионат Европы имеется. Правда, Владимир Петрович Кондрашин был более высокого мнения о моей игре и даже приглашал в Ленинград, в пару к Александру Белову, представляете? Но я к тому времени прочно уже осел в Москве, семьей обзавелся, отношениями, сложившимися в команде с партнерами, дорожил и решил от добра добра не искать. Пять лет отдал армейскому клубу, играя, как умел и как учили.

— Брала временами досада за позднее начало?
— Конечно. Ведь упущенного в детстве не вернешь. Эту нехитрую, но понимаемую только с годами истину я не устаю сегодня твердить своим пацанам. Пусть не получится из них Сергея Белова или Арвидаса Сабониса, но к тому, чтобы максимально реализовать свои задатки, стремиться всегда надо. Я же столько игре недодал…

— Но в целом пребывание в ЦСКА — светлая полоса вашей жизни?
— Жизнь — она чередование полос. Светлая, темная, опять светлая. Хорошего, конечно, было больше. Но времена-то помните какие были? Играем, к примеру, в ФРГ турнир с участием израильской команды. И занимаем первое место, оставляя израильтян на втором. На церемонии закрытия в символический кубок наливается шампанское и передается участникам. Делаешь глоток, поднимаешь кубок над головой и передаешь его следующему в шеренге. Я стоял у нас последним. И, сделав свой глоток, передал кубок капитану израильской команды… «Что ты наделал! Ты понимаешь, что ты наделал?! — кричал на меня через пять минут руководитель делегации. — Это же враги! Ты представляешь, какие теперь у меня будут неприятности? Но и тебе, знай, даром это не пройдет». Я искренне не понимал. Плюнуть, что ли, мне в этот кубок нужно было, чтобы руководителя дома похвалили за политическую бдительность? Он, естественно, постарался вывести меня теоретиком и практиком сионизма в нашем спорте уже в Москве. Стращали, увещевали, прорабатывали… Но под щитом тогда честь Советской армии защищать было, увы, некому — на крайний случай годился и сионист… Так что были, и не в единственном числе, разные истории, которые смешными могут показаться только сейчас, но никак не тогда.

— Когда-нибудь, возможно, мы будем высмеивать и нынешние наши огорчения…
— Думаю — при всем своем оптимизме — наверное, не скоро. Любовь любовью, но если объективно, отстраненно на многое посмотреть — не дело, а одна сплошная мука. Куда ни глянь, везде чего-то не хватает — мячей, маек, сеток, билетов на матчи высшей лиги. До слез на своем пятом десятке обидно за парней бывает. «Ты почему, спрашиваю, неделю на тренировках не появлялся?» А ему прийти в зал не в чем было — последние, они же единственные, кеды порвались. И это в Москве, которую кое-кто, методически закрывая в городе баскетбольные секции, кощунственно именует баскетбольной столицей страны! А тут еще хозрасчетом по нам хлопнули.

— Но ведь многие так ратовали за его внедрение…
— …чтобы творить, что им нравится. Брать, например, и отменять детские билеты на международные матчи. А в иной семье полтора рубля не лишние. В моей тоже, но я пацанам по мере возможностей стараюсь как-то помочь, благо и связи некоторые остались. Но и при них периодически начинаешь дышать на ладан.

— Нынешним центровым в тренеры, стало быть, идти не советуете?
— В материальном плане уж точно. Свои две сотни любой из них в кооперативе легко заработает. Да еще и оденется-обуется — вечная проблема для людей наших габаритов. Там же не будет никого умолять кроссовки 50-го размера из-за границы ему привезти. Не превратит, словом, свою жизнь в постоянную борьбу за существование. Я не в претензии на то, что кто-то мне что-то недодал. Обидно только, что отдача в нынешней процЪессии куда большей могла бы от меня быть. «Получить» просто так ничего нельзя, все, от шнурков до зала, обязательно «пробивать», «доставать» нужно. Здесь или фанатом дела, которое тебе всячески делать мешают, надо быть, или на нечто другое настраиваться. Загодя.

— Но в кооператив можно ведь, наверное, при желании и в сорок лет уйти…
— Можно. Но я не уйду. Потому что без баскетбола, без ребят своих я жизни себе не мыслю. Болезни меня вроде бы (тьфу, тьфу) не одолевают, так что еще поработаю. Игра в свое время нашла меня и до сих пор не отпускает. Я, правда, ни одного чемпиона сколько-нибудь значимого масштаба пока не вырастил и не уверен, что выращу в будущем. Но, думаю, мои мальчишки не жалеют о том времени, которое мы с ними провели вместе.

Вот так. А говорили ведь про него, когда играл, что баскетбол для таких идеальная временная кормушка — ростом, мол, вышел, и загребай себе деньги. Уйдет и на трибунах потом не появится — поминай как звали. Но куда, куда уйдет — это нас всерьез когда-нибудь интересовало? Тех, например, кто так щедро пользовался его хлебосольством на Кавказе или в Москве, а теперь старается обходить стороной человека непрестижной, неденежной, загнанной в угол профессии? У Дьяченко довольно обычная спортивная судьба и ординарно благополучное ее продолжение. У него получилось. Без маек, сеток, обуви, мячей… Не наделенный природой недюжинным талантом, он привык, что все в жизни завоевывается трудом. Ежедневным и кропотливым, который может обеспечить тебя и твою семью на сегодня. А завтра? Завтра снова в бой…

Top